Читать книгу - "Смерть на Кикладах. Сборник детективов №5 - Сергей Изуграфов"

какая-то тайна? — спросил Смолев, обдумывая его слова. — Вы случайно не знаете, о чем речь? В чем загадка?

Пабло как-то странно посмотрел на владельца виллы и, словно нехотя, сказал:

— Загадка в музыке всегда есть. Она в каждом звуке, каждой ноте. Музыка сама по себе волшебный, необъяснимый и загадочный предмет: каждый находит в ней то, что ищет!.. А вот тайны чаще всего низменны, материальны и связаны, обычно, с людьми. Если вы захотите, мы еще поговорим с вами на эту тему…

Но поговорить им больше так и не удалось.

Вертолет заходил на посадку. Генерал оказался прав: не прошло и четверти часа, как под ними яркими огнями уже переливался порт Хоры Наксоса. Взглянув вниз, на вертолетную площадку, Смолев заметил жмущуюся к стене, подальше от вертолетных винтов, знакомую фигуру в мешковатом костюме, крепко прижимающую к животу обеими руками папку с документами: старший инспектор Теодорос Антонидис с нетерпением ожидал их прибытия.

Часть девятая

Единственная честная дорога — это путь ошибок, разочарований и надежд.

Сергей Довлатов

Невысокого роста сухопарый старичок лет семидесяти, с седыми волосами и аккуратно подстриженной седой бородкой, одетый не по возрасту в щегольский сюртук, украшенный крупным орденом, белоснежную сорочку и светлые брюки, комфортно устроился в глубоком кожаном кресле, стоявшем в просторной комнате, что, очевидно, служила ее обитателю рабочим кабинетом уже много лет.

На зеленом сукне огромного письменного стола, установленного ровно посередине, по заведенному хозяином порядку, который строго соблюдался, стопками лежали исписанные крупным каллиграфическим почерком листы бумаги, переложенные разноцветными закладками из шелковых лент и похожие на подготовленные к печати мемуары; многочисленные черновики музыкальных произведений, тут же — толстые типографские нотные тетради европейских композиторов, раскрытые на избранных страницах, где были видны чернильные пометки, сделанные, видимо, твердой рукою владельца кабинета; на почетном месте, посреди стола — тяжелый серебряный чернильный прибор с двумя чернильницами и целым набором металлических перьев немецкой фирмы Heintze & Blanckertz,[26] большая часть которых хранилась тут же, в роскошном деревянном футляре с логотипом фирмы-производителя.

Затерявшийся между бумагами нож для вскрытия конвертов с пожелтевшей от времени костяной рукоятью, цейсовская увеличительная лупа, которой владелец пользовался редко, все еще, несмотря на возраст, полагаясь на собственное зрение, камертон для настройки музыкальных инструментов на деревянной подставке и еще несколько третьестепенных предметов, не стоящих отдельного упоминания, — прямо и косвенно говорили о том, что хозяин кабинета проводит за столом много времени в разнообразных трудах, задерживаясь часто допоздна, о чем свидетельствовали и два бронзовых литых подсвечника с позеленевшими от времени купидонами, державшими в своих пухлых ручках чаши с оплавившимися свечными огарками, и толстая связка запасных свечей, ждавшая своего часа.

Отдельной стопкой на краю стола лежали газеты: можно было заметить издание «L’Echo de Bruxelles»,[27] лежащее поверх бельгийского же «Le Guide Musical»[28] и французского «Revue et Gazette musicale»[29] Газеты были старые, пожелтевшие от времени, но, видимо, бережно хранимые много лет. На брюссельском издании стояла дата: «вторник, 14 октября 1856 года». Некоторые статейные заголовки были отчеркнуты пером, а поля пестрели пометками на французском языке, которым, судя по всему, хозяин кабинета владел в совершенстве. К отдельным статьям были приколоты рукописные переводы на русский язык, которые, очевидно, предлагались гостям кабинета, не владевшим языком Вольтера.

Заглянув в те, что лежали сверху, можно было прочесть строки, написанные все тем же уверенным твердым почерком:

«В минувшее воскресенье утром состоялся концерт, в котором г. Макаров собрал избранную публику нашей столицы, составленную из артистов, любителей и знатоков музыки. Гитара сейчас до того заброшена и забыта, что о ней говорят не иначе, как о каком-то воображаемом предмете или как о воспоминании детства, из которого наш слух еще помнит несколько ее звуков, вследствие чего даже самые неустрашимые с неким опасением отвечали на учтивое приглашение г-на Макарова. Если бы мы не видели инструмента, на котором играет г-н Макаров, и не знали бы точно, что это гитара, право, об этом можно было и не догадаться. С первых же нот на лицах всех выразилось изумление, которое вскоре уступило место зачарованности тем, какие мягкие, бархатные и чистые звуки, извлекает г-н Макаров из своего инструмента. Главное, первое отличающее его качество, состоит в исполнении трудностей или даже невозможностей — каковыми, по крайней мере, их некогда считали — с чем г-н Макаров справляется совершенно легко и притом с самым скромным видом, что свидетельствует не только о настойчивости этого искусного любителя в овладении инструментом, но и его музыкальной одаренности. Г-н Макаров блеснул не только своей замечательной игрой, но еще и покорил собственными превосходными сочинениями. Его „Мазурка“ очаровательна по мелодичности и живости, а „Карнавал“ может соперничать в оригинальности с лучшими произведениями в этом роде»[30]

Чуть ближе к сидящему лежали письма, написанные — если приглядеться к ним повнимательнее — тоже на французском языке. Часть из них была раскрыта, а большая часть — в толстой пачке — аккуратно перевязана шелковой черной тесьмой, очевидно, в знак траура. Особенно выделялось письмо с большой черной сургучной печатью на конверте, где значился венский адрес отправителя — госпожи Жозефины Плантин-Мерц, подписанный по-немецки, а поверх выцветшей желтой марки с портретом Франца Иосифа I стоял штемпель императорской королевской почты Австро-Венгерской империи в виде двуглавого орла. Именно это письмо старик, судя по всему, только что перечитывал и, отложив после прочтения, откинулся в кресле, прикрыв глаза и думая о чем-то не слишком радостном, если судить по выражению его худого лица, одухотворенного, волевого, с мелкими, но приятными чертами. Изящные пальцы его рук, словно выточенные из слоновой кости, привычно выстукивали по подлокотнику кресла какую-то замысловатую мелодию, словно живя своей собственной жизнью.

Несколько толстых пачек с книгами, перевязанные крест-накрест толстой бечевой, составленные для удобства друг на дружку и распространявшие по комнате стойкий запах типографской краски, заполнили углы: за ними должен был вскоре зайти книгопродавец, тот самый, что вот уже вторую неделю кормил хозяина кабинета обещаниями, будто нарочно присылая пустые отписки в том роде, что «…спешу к вам, дражайший Николай Петрович, быть немедля, в тот же миг, как только хлопоты каждодневные мои позволят мне нанести вам визит…»

— Бестия! — сквозь зубы негромко произнес старичок, приоткрывая глаза, бывшие некогда голубыми, но выцветшие со временем до почти полной прозрачности. — И ведь надобно признать, что деньги мне сейчас ох как нужны! Все знает, бестия, нарочно не едет: надеется, что стану податливее. В самый последний момент приедет, под вечер,